Художник N — статусный петербургский художник…. Сбацав эту фразу, написанную для некоего буклета некой питерской галерейки, я оторвался от клавиатуры компьютера и задумался. Что, вообще-то, я делаю? Вот, опять, какая-то выставка, там будут картинки: молодые люди сняли себя в костюмах зайчиков, разыгрывающих сцены из «Бури», а молодой человек постарше, да и не молодой уже, а вполне себе дяденька, перенес эти сцены на холст, набросав сценки акриловыми красочками, так что получилось пестренько и веселенько, как компотик из свеженьких фруктиков. Все мило, да и хорошо, что молодые люди не наркотиками торгуют, а позируют друг другу на свежем воздухе. Может, даже, Шекспира прочли, хотя вряд ли, об Ариэле они узнали от подруги, да из телевизионной рекламы порошка…
Выставка, опять выставка… За окном моего кабинета расстилался вид на Петропавловскую крепость, Стрелку и широкий, серый разлив реки. Биржа с ростральными колоннами была похожа на чернильницу из антикварного магазина, дорогую, а что в сегодняшнем мире гарант качества, кроме цены? — и очень отреставрированную, был декабрь, петербургский декабрь, самое беспросветное время на земле. Унылая серость пространства, красивого конечно, но такого северного, безнадежного, монотонного, разворачивалась перед моими глазами с непреложностью кантовского категорического императива, вовлекая в себя все мое существование, и существование моего города, и всего окружающего мира. В воздухе висела взвесь из мокрого снега и грязи, на набережной в слякоти гудела пробка из забрызганных мокротой мерседесов и запорожцев, а я, центр моего кабинета, был точкой в центре великого музея, вокруг которой сосредоточилась сокровищница мирового духа, набитая шедеврами всех времен и народов, от топоров каменного века до инсталляций американского народа, выбранных Саатчи для того, чтобы представить актуальную современность моему отечеству. То и другое, и топоры, и Саатчи, и все, что между ними, великое, конечно, было таким же слякотным и сереньким, как и грандиозная панорама имперского великолепия перед моими глазами.
Декабрьская унылость раскинулась как вечность, как самоощущение искусствоведа в начале XXI века, после того, как тысячи раз была диагностирована смерть искусства, и ничего от него, от этого искусства, не осталось, кроме как профессии, все еще его, это искусство, изучающей. Там и сям, внутри меня и вокруг, тлели грандиозные нагромождения памяти, и свалены в ней в одну кучу гравюры Пармиджанино и дневники Понтормо, дриппинг Джексона Поллока и прожженная фанера Ива Кляйна, липстик Ольденбурга и уорхоловская банка из под томатного супа, дюшановское велосипедное колесо и лампочки Джеффа Уолла, безголовые куклы Синди Шерман и веревки Евы Хессе, туалеты Кабакова и коврики Тимура Новикова, модернизм и постмодернизм, актуальность и радикальность, ночные дозоры Рембрандта, Гринуэя и какого-то отечественного блокбастера, все перепуталось и слиплось, и тошно мне было, несказанно тошно, как будто музыки Кейджа наслушался. На выборы призывают, радиостанция Эхо Москвы рыдает о своей и моей несчастной жизни, как рыдала давшая ей имя нимфа о безразличии Нарцисса, вокруг черного ангела на гранитном столпе соотечественники на коньках елозят под веселые звуки советских песен, не менее тошнотворных, чем музыка Кейджа, и сотни искусствоведов в сотнях кабинетах, разбросанных по всему миру, зависли над фразой: художник N статусный нью-йоркский, парижский, лондонский, токийский, московский… В общем, все как у Гоголя: Тощие лошади, известные в нашем Миргороде под именем курьерских, потянутся, производя копытами своими, погружающимися в серую массу грязи, неприятный для слуха звук. Дождь льет ливмя на жида, сидящего на козлах и накрывшегося рогожкою. Сырость пронимает насквозь. Печальная застава с будкою, в которой инвалид чинит серые доспехи свои, медленно проносится мимо. Опять то же поле, местами изрытое, черное, местами зеленеющее, мокрые галки и вороны, однообразный дождь, слезливое без просвету небо. — Скучно на этом свете, господа!, — скучно, мочи нет.
Правильно все говорят: нет правды на земле. Все сплошной пиар и ничего больше. Выше — тоже сплошной пиар. Для меня так это ясно, как простая гамма. Родился я с любовию к искусству; ребенком будучи, пришел я в Эрмитаж, и там, высоко, над деревянной лестницей, увидел я матиссов «Танец». Напоминал он мне своим движеньем полоски голубые на красном одеяле, что прыгали перед моими глазами странно, когда я засыпал… Смотрел я и засматривался, слезы невольные и сладкие текли, все было ново, Рембрандт, Леонардо, божественный Малевич, Рафаэль… Бердслей по юности, и странный Сомов, и Энди Уорхол в первый раз… Затем же, дальше, Барнетт Ньюмен и Билл Виола, Манцони Пьеро, Йозеф Бойс, великий Кошут, Роберт Смитсон… Отверг я сладкие забавы, науки, чуждые искусству были постылы мне; упрямо и надменно от них отрекся я и предался истории искусств. Труден первый шаг и скучен первый путь. Преодолел я ранние невзгоды в библиотеке Эрмитажа. Ремесло поставил я подножием искусству; я сделался ремесленник; подробно я изучал талмуды Панофского и Гомбриха: словарь постмодернизма я сделал изголовием своим. Все впечатленья умертвив, я живопись разъял, как труп. Проверил я теорией искусства всех старых мастеров, убив их всех анализом формальным. Тогда уже дерзнул я, в прошлом искушенный, предаться неге современного искусства. Я полюбил трансавангард и Новых Диких, но в тишине, но в тайне, не смея помышлять еще о славе. Нередко, просидев в безмолвной келье два, три дня, позабыв и сон и пищу, над текстами постструктурализма французского, и, вкусив восторг и слезы вдохновенья, набрасывал эссе, но после жег его, и холодно смотрел, как мысль моя и фразы мной рожденны, пылая, с легким дымом исчезали. Что говорю? Когда великий Гринуэй явился нам и открыл нам новы тайны (глубокие, пленительные тайны), не бросил ли я все, что прежде знал, что так любил в структурализме, чему так жарко верил в теории искусства, и не пошел ли бодро вслед за ним, спрягая современность с прошлым? Усильным, напряженным постоянством я наконец достигнул в списке искусствоведов русских степени высокой, заслужив отличный ретинг. Пресса мне улыбнулась; я в сердцах людей нашел созвучия своим стараньям. Я счастлив был: я наслаждался мирно своим трудом, успехом, славой; также трудами и успехами знакомых: Андреевой, Острова, Тобрелутс, товарищей моих в искусстве славном. Нет! Никогда я зависти не знал, о, никогда! — ниже, когда Екатерина Деготь пленить умела слух диких московитов, ниже, когда услышал в первый раз я лекций Мизиано божественные звуки. Кто скажет, что я был когда-нибудь завистником презренным, змеей, людьми растоптанною, вживе песок и пыль грызущею бессильно? Никто и никогда! И все же — сам скажу — я ныне так несчастен. Я страдаю; глубоко, мучительно несчастен я в поле современного искусства. О небо! Где правота, когда священный дар, когда бессмертный гений — не в награду любви горящей, самоотверженья, трудов, усердия, молений послан — а озаряет голову любимца прессы, того, о ком я должен написать — художник N и статус…
Как вы догадываетесь, я, Сальерий Сальеривич, размышлял. О ситуации в искусстве начала третьего тысячелетия. Мысли мои унылы были, и вдруг — звонок.
Звонил Юрий Молодковец, попросивший меня встретиться и показать мне кое-что, что он привез из Патайи. Ну что, зачем Патайя мне? Читал я Уэльбека. Ужель он будет в нос совать мне культуристов и трансвеститов таиландских? И без них мне тошно, а что еще фотограф из Патайи петербургский сегодня может привезти, чтоб радовать интеллектуалов в своем отечестве? Но надо идти, смотреть, и размышлять над комплиментом заезженным… Чтоб с процессом быть вместе, в ногу, чтоб не быть забытым и неактуальным.
А Молодковец мне говорит, что ему хотелось нежданной шуткой угостить. И развернул передо мной, сказав, что нес кой что мне показать, он панораму жизни всей моей, страданий, поисков, потерь, находок и переживаний. Сказал мне, что, в Патайе оказавшись по делам скучнейшего туризма, он забрел в квартал художников. И вот, — Нет, мой друг, Сальери! — мне говорит Молодковец, — ты посмотри, прекрасней ты ничего не видывал!
И правда. Он угостил меня искусством.
Каналетто, Рембрандт, Шагал, Уорхол, Элвис Пресли, Будда, Гоген, Лемпицка, Джиоконда, Рубенс, ван Гог, Том Круз, Мане, Боччони, Бугро с Ботеро обрели вдруг голос, что, казалось мне, давно утратили, и разом, вдруг, заговорили о том, что подлинно, и полноценно переживать вдруг начал я искусство вновь, то самое искусство, что умерло, как мне казалось, и стало трупом, разъятым формальным анализом… И я воскрес, и небо мне улыбнулось, и показалось, что сквозь тучи декабрьские пробилось солнце, осветив весь мир сияньем несказанным, случайным, может быть, но — настоящим. Вновь и вновь перебирая те образы, что рождены сегодня были в Патайе дальней, я снова счастлив стал, и показалось, что правда есть и на земле, и выше, и что художник N не так уж страшен, и статус статусом, но все же искусство существует, живо, дышит и переживает.
Что ж, что я могу еще сказать? Ведь это надо видеть!
В конце концов не отравил я Молодковца, вскричав: Теперь — пора! Заветный дар любви, переходи сегодня в чашу дружбы.
Наоборот, мы договорились о проекте The best of fine art, который и представляем зрителю, в надежде, что он способен пережить улыбку неба, привидевшуюся мне декабрьским днем. И что он в духе нынче.
Чудо!
Не вытерпел, привел я зрителя, чтоб и его порадовать искусством.
Войди!
Наш адрес: Россия, 190068, Санкт-Петербург, наб. реки Фонтанки д. 121 домофон 13. Телефон / Факс: +7 (812) 314-43-80 E-mail:gallery@gisich.com
