Аля Есипович стала известна благодаря серии «No comment», показанной в Русском музее. В ней многих тогда шокировала беспощадность видения: очень пожилые люди в ситуации сампопрезентации, самопоказа. Обнажение старческого тела, равно как и сет фотографий карлика, могли показаться апелляцией к специфической поэтике «цветов зла», восходящей к традиции Дианы Арбус — Д.- П. Виткина. На самом деле ничего подобного не было, как не было в этих работах и любования собственным радикализмом документирования. Было другое, очень человечное: я попытался определить это качество следующим образом — телесное как обременение жизни. Нынешние серии тоже имеют дело с тем, что можно назвать обременением жизни. И — с преодолением этих обременений. Серия посвящена женщинам — актрисам эпизода. Никаких игр — это действительно актрисы из картотеки Ленфильма, подрабатывающие на съёмках.

Вступившие в возраст, когда карьеры уже не сделать, не очень, видимо, успешные и «в личной жизни». Тут тоже есть сам собой напрашивающийся план — что-то вроде «Маленьких актрис» Вертинского: «И даже в горничных играют королев»…Однако — ничего подобного, никакого антуража: женщины показаны в бытовой обстановке, под гнётом вовсе не профессиональных проблем. Часто, что называется, — на грани нервного срыва. Некоторые, впрочем, «играют»: что-то декламируют, примеряют наряды из театрального гардероба. Однако это — не пробы на роль. Это пробы — на жизнь: попробовать жить как-то по-другому, сменить унылые декорации, «почувствовать разницу»… Увы, пробы, обречённые на неудачу: Есипович, показывая ситуацию костюмирования, с какой-то пронзительной трезвостью показывает то, что не скрыть драпировкам : вены на ногах, неухоженность, тот же возраст… И — то неуловимое, что объясняет профессиональную невостребованность — смешную аффектированность поз, какую-то, что ли, неумелость… При всём том Есипович делает какую-то очень тёплую серию… Чем-то — не оптикой, разумеется, не языком, не содержанием даже, — но парадоксальным образом напоминающую мне советские «женские» фильмы семидесятых-восьмидесятых, какие-нибудь «Влюблен по собственному желанию» или что-то там ещё. Там всё было фальшиво, изобразительно вяло и эмоционально приблизительно, — всё, кроме искренней терапевтической ноты. Режиссёры и актрисы и впрямь сочувствовали своим забитым убогой советской жизнью героиням — тёткам, к которым якобы приходит их непьющий принц. Здесь же, в серии Есипович, всё трезво и безжалостно — и даже повторяющийся в каждом снимке цветок каждый раз по-разному нелеп. И всё же надежда — тот же самый принц — не потеряна: кто-то может и должен постучаться в дверь. Терапевтическая нота — эта самая Надежда — не эксплицирована сюжетно и визуально. Она — в том терпении, которая проявляет Есипович к своим героиням, в том времени, которое инвестировано в них. Именно в них — не в постановочные процедуры, не в то, что называется fabricated, а в то, чтобы заставить этих актрис эпизода раскрыться, поделиться. В самом деле, если бы не было надежды, зачем было бы огород городить…

Последнее — не дань сантиментам. Сегодня в мировой фотографии как никогда в цене проблематика взаимоотношений снимающего с объектом съёмки. Не — философия взаимоотношения объектива ( оптического бессознательного) с объектом, а именно, так сказать, человеческий фактор. Возникает специальная терминология, описывающая эти взаимоотношения — «тактика сотрудничества», например. Питер Галасси, описывая фотографии Н. Никсона, вдруг заговорил о поисках «тропинки к сердцу» и о категории незаметности присутствия камеры… Мы прошли период, так сказать, социально-антропологической фотографии: бомжи и фрики, показанные с какой-то прозекторски отстраненной объективизацией. (И — замечу в скобках — период апроприации языка описания фотографии разного рода междисциплинарными дискурсами — философским, социальным, антропологическим и пр.). Аля Есипович, как мне представляется, одной из первых почувствовала актуальность этой «новой контактности» — фотографии доверия…